?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Друг

Город М. никогда не оставляет равнодушным. Бывает - очень хорошо, бывает - очень плохо, но никогда - никак. За месяц жизни здесь случайно-неслучайной встречи не произошло. А значит мы все в той же системе координат, что и в прошлом году. И это - хорошо!
Про друзей здесь вспоминаешь чаще обычного, потому что их здесь нет. А те, что здесь есть, давно не друзья. И про день рождения твой они совершенно не обязаны помнить. А те, что помнят, те в Гиммалаях или Вильнюсе. И друзьями ты их называть боишься. Чтоб не сглазить.

Купить книгу о Рождестве в подарок / Christmas picture book / goo.gl/5Jt5Dp /goo.gl/zYF1ae

Новость о выходе первой книги-сказки "Эллис и Рождество" (на русском) / News about the release of "Ellis and Mr.Christmas"/ goo.gl/bjBY1z / goo.gl/U55bpr.

Мой авторский профиль на Facebook / My author's profile on Facebook / https://www.facebook.com/alyakhomenok/

Моя личная страница на Facebook / My personal page on Facebook / https://www.facebook.com/aleksandra.fedchenko


Буду завжди, ти так i знай,
Другом твоїм ну i нехай
Буду завжди, ти так i знай,
Другом твоїм...
                                      О.Е.
С Ромкой меня познакомил случай. Родители оказались соседями по дачам в "Полевом", и мы, еще детьми, кривясь и пыхтя от недовольства, ходили друг к другу в гости. И ненавидели эти походы. В начале нулевых, когда я поступила в университет, папа решил, что дом в дачном поселке нам уже ни к чему. Ромина мама, Лайма Александровна (для меня просто тетя Лайма), святая женщина, уговаривала его повременить - так ей не хотелось новых соседей приручать. Но тщетно.
- Кто за домом зимой смотреть будет? - вопрошал не без оснований папа. - Его же топить надо, а у меня, сама понимаешь, возраст. Я может в город к тебе переберусь. А дом - это как якорь. Меня давно спрашивают, не собираюсь ли я продавать его.
И собрался. И продал. Не торгуясь. На день рождения я получила подержанный Ровер, папа - угрызения совести. Новые хозяева, москвичи, обнесли его высоким металлическим забором и ретировались. Дом пустовал и медленно гнил. Первое время я все рвалась в "Полевой", мечтала прижаться к забору, поцеловать засов, вдохнуть детства.
- Лучше ты запомни его таким, каким он раньше был. Сейчас его только пожалеть можно, - бодрил меня папа и добавлял. - Продешевил я маленько, продешевил.
На несколько лет "Полевой" исчез из моей жизни, как исчезает в недрах чердака надоевшая детская игрушка. Знакомый поворот нудно канючил "поверни-и", но я задерживала дыхание и давила на газ. А потом повзрослела. Когда папа переехал в город, связь с поселком окончательно оборвалась. Зато окрепла с Ромой. Он успел поступить и бросить колледж связи, и познавал городскую жизнь через экран компьютера, самостоятельно осваивая технические дисциплины. Меня это восхищало.
- С тобой даже можно поговорить! - любил повторять он на третьем часу наших (обычно) ночных посиделок.
Я гордилась, что мне есть чем удивить его инженерный ум, и прирастала к неизвестному мне доселе Роме-не-соседу-по-даче. Со мной такое было впервые - хотелось без умолку болтать и развесив уши слушать. Могла сорваться к нему поздно вечером и не узнавала себя в этих порывах. Я ведь толком ни с кем не дружила, и не знала, как распознать эту "болезнь". Мы могли случайно встретиться в парке или хозяйственном отделе центрального универмага, и никто из нас не удивлялся этому. Бывало, мы до поздней ночи сидели в его сменявших одна другую казенных комнатах-близнецах и рассуждали о космосе, технологическом прогрессе и черт знает еще о каких материях. Зимой мы все больше виртуализировались: читали сочинения друг друга, писали приторно-сладкую ересь по поводу и без в чате и спамили ящики картинками лета. Весна дежурно приносила облегчение и долгие прогулки, а-ля ''прощай последняя пара'' и "да здравствует выговор за прогул". Мы таскали друг другу провиант (я ему орехи и овсянку, он мне специи и чай), обменивались долгами, шапками и нравоучениями.  Мы подружились как Губка Боб и Патрик, как Бонни и Клайд, как Джобс и... (с кем он там дружил?), но при посторонних друзьями себя не называли - суеверили. И, как оказалось, не зря.
Ромка настоял, чтобы после первой летней практики я приехала к ним на дачу, мол, мама скучает и малина созрела. Я, конечно, приехала. И осталась до конца лета. С тех пор все студенческие каникулы я проводила в "Полевом", позже - весь отпуск. "Наш" дом обживали третьи хозяева, но к тому времени меня мало волновала его судьба. Переболело, очевидно.
Тетя Лайма часто гостила у своей сестры в городе, поэтому мы с Ромкой большую часть времени были предоставлены друг другу: смотрели индийские фильмы, слушали аудиокниги, пели под гитару (а потом зачем-то сожгли ее на костре вместе с бухгалтерскими журналами и прочими "Лизами"), лепили глиняных будд, чаевничали и опустошали грядки с ягодами за разговорами, перетекавшими в сон. Так Рома стал моим лучшим другом.
- А давай песню запишем! - предложил он как-то в июне и посветил фонариком на покоцанную электрогитару.
Так у нас появилась своя песня. Эдакий гимн. Передавая микрофон, мы по очереди, изображая Лагутенко, стонали между куплетами, а потом хохотали, слушая получившуюся несуразную пародию. Так проходили летние месяцы, и мы разъезжались, довольные, в свои съемные городские миры, в полной уверенности, что такого лета больше не повторится. И каждый раз ошибались. Год за годом наша история обрастала кострами, поздними ужинами, кофейными утрами, речными традициями, смешными ритуалами и еще чем-то светлым до прищура и пахнущим чабрецом, мятой и сливами. Так мы писали общую историю о нашей дружбе.
...
Когда я приехала в "Полевой" прошлым летом безнадежно пузатая, Рому было уже не узнать (да, он умел поражать) - он напоминал скомканный лист бумаги, путался в словах и каламбурил невпопад. Он был пострижен ''под ноль'' и с девушкой "за пазухой", которую называл не иначе как ''моя невеста''. Увидев меня в дверях, он переменился в лице: оно сползло вниз, точно земное притяжение стало сильнее, и крепче прижал к себе кудрявое создание, о котором я не знала ничего, кроме имени. Мое "та-даамм" пришлось не к месту, а его сухое "привет" напомнило мне хруст кукурузных палочек. Очевидное кольнуло в грудь. Между нами выросла кудрявая Берлинская стена. Или мой живот.
Кудряшка упорно теснила здравомыслие в Роминой голове, меня - в Роминой жизни. Рома все реже смотрел в мою сторону... Иногда мы сталкивались с ним в яблоневом саду за домом, который был посажен еще Роминым дедом. Тогда Рома складывал руки на груди, словно молился, и желал мне чего-то на хинди, а потом удалялся в дальний конец сада и подолгу читал, а иногда и пел мантры (и как хорошо это у него получалось!). Мои попытки познакомиться с новоиспеченной "невестой" поближе Ромой резко пресекались - на мои вопросы он отвечал коротко "потом" и "мы заняты". Дверь в их комнату была все время закрыта - оттуда тянуло опиумной благовонией и хозяйственным мылом. И я перестала настаивать.
"Нового" Рому хватило на неделю. Повода не нужно было давать. "Повод" сам нашел Рому полгода назад через социальные сети и теперь носил его одежду и кормил вегетарианскими обедами прямо под яблонями.
День обещал быть погожим и никак не последним. Но гелий в Роминой голове вскипел и он просто выставил меня за дверь.
- Ты отвратительная, лживая и бессовестная! - орал  он мне, точно солнечная вспышка вышибла из него все святое и выжгла память. - Если бы не твое положение, врезал бы тебе. У тебя два часа на сборы, и чтобы больше я тебя здесь не видел.
Кудряшка не спеша помешивала овощи в сковородке.
Тетя Лайма прибежала на крик и стала возле меня, не смея парировать слова сына. Вещи, распакованные наполовину, вихрем летели в сумку.
- Останься, - просила тетя Лайма, - он перебесится. Прости его.
Я сорвала машину с места - дружбе пришел каюк. Рома был моим единственным другом. Моим вернисажем. Провальным и поучительным. И выбрал, увы или все же ах, не меня.
- Предатель! - сказала я зеркалу заднего вида.
...
Этим летом поворот все же соблазнил меня, и я свернула на проселочную дорогу, ведущую к знакомому яблоневому саду. Встреча с прошлым была случайной.  И неизбежной. Я остановилась у речки, и знакомый запах скошенной травы врезался в нос. Толкая перед собой коляску, я шла вдоль берега - уж больно хотелось показать сыну места, которые были декорациями моего детства. Луг упивался своим одиночеством, и только две фигуры вдали выдавали близкое присутствие человека. Я сразу узнала их: высокий лысый парень, голый до пояса, с полотняной сумкой через плечо, и девушка в (его, несомненно) растянутой кофте с копной кудрей на голове. Я помахала первой, он ответил. Малыш заерзал в коляске, мое сердце сделало то же самое. В груди ему резко стало тесно. Был такой же солнцепек, как год назад. Словно и не было этих четырех сезонов, словно еще вчера я слышала Ромин голос в дальнем углу сада и, не поздоровавшись, ушла загорать. Время-соратник сделало меня моложе и сузилось до царапины на душе.
- Привет! - обняла я Рому и мысленно досчитала до десяти, чтобы не заплакать. Не помогло.
- Прости, - ответил он тут же. - Ты же знаешь, каким скверным я могу быть.
Но я не знала.
Кудряшка, молчаливая и ручная, присела рядом с коляской и стала показывать сыну свежесобранный чабрец.
- Ты не можешь быть скверным, - ответила я его плечу и не смогла разжать руки. Ромка гладил меня по спине и, по-видимому, считал до ста.
Так мы вписали последнее предложение в историю, которой суждено будет сгореть на костре вместе с выцветшими женскими журналами. А сына я Ромой назвала. Потому что простила.